Сайт о родном Жодино
"Самое страшное - остаться без работы" - всегда повторяет моя мать. У нее это на уровне рефлекса. В трудовой книжке у нее три-четыре записи. После войны она не смогла поступить в медицинское (как мечтала) училище, потому что там была социальная квота.
Поскольку ее отец не воевал - уже по возрасту, не был рабочим, партийцем, передовиком и пр. - документов у нее не взяли. Но удалось поступить в лесной техникум.
По выпуске ее направили в Жодино на лесопилку, числилась мастером. И поступила на вечернее отделение пединститута (кстати, учеба была ПЛАТНОЙ). У нее было одно платье, она голодала - потому что за учебу надо было платить, платить хозяйке за угол, и еще посылать рубль-другой отцу, который в своей деревне тоже бедствовал. Зато картошку ела свою - в каникулы съездит на подножке к отцу и привезет мешок.
В один прекрасный день произошла реорганизация, лесопилку передали в какое-то другое подчинение и потом вовсе закрыли. Она пошла на биржу, но там ей долго ничего не предлагали, потом предложили торговать газетами в киоске, но зарплаты там не хватило бы платить за учебу и жилье, к тому же график торговли не позволял успевать за занятия.
Помогло чудо - знакомая знакомых, нянечка в детском приемнике, уходила в декрет...
Эта работа стала спасением. У меня лежит фото - худющая девушка с косами, стриженые детские головы и плакат: "Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство".
А после института опять везение. Ее подругу, Зарему Кныш (сестру впоследствии известного тренера), направили в деревню в Гродненском районе, и та похлопотала, чтобы и маму туда же взяли. Более того - дали жилье! Тот самый "черный дом" моего детства.
И это последняя запись в трудовой книжке моей матери. Она всю жизнь дрожала за эту работу. К тридцати годам, к моему рождению, у нее уже не было сил куда-то стремиться. Отец - тот как-то всю жизнь рыпался, книжки писал, военным следопытством занимался.
Мама никогда не была какой-то гениальной учительницей. С безусловным почтением к знаниям, к культуре, к печатному слову, она грамотно пишет, прекрасно давала грамматику (а у меня и вовсе врожденное - ни одного диктанта не написала в жизни с ошибками ни по-белорусски, ни по-русски). Она еще и классным руководителем всегда была. Эта работа включала в себя не только "классные часы" и прочие политинформации. Надо было еще и посещать трудных учеников. Надо было выявлять особенно бедствующих - для таких от школы выписывали какую-либо одежу: страшные "польты" (иначе их не назвать), ботинки.
Ученики жили часто за много километров от нас. Школа была средняя, в дальних деревнях - и то не во всех - были только начальные, и пара восьмилеток в окрестностях, оттуда тоже приходили к нам. Была одна девочка, которая ходила в школу за 12 километров...
Потом появились рейсовые автобусы, стало слегка полегче. Появились у людей велосипеды.
Годам к 40 моя мама научилась ездить на лыжах - зимой так было проще добираться. Я с ней ездила в эти дальние деревни. Там мне нравилось. Нравились земляные полы в "холодной" части хат, нравились маслобойки, всякая глиняная утварь. Нравились занавески, вышитые васильками. Нравились деды в таких домотканых полосатых штанах.
А ведь все это было в конце 60-х, в начале 70-х годов. Я знала фамилии всех космонавтов, знала о научно-техническом прогрессе, и даже телевизор уже не был в новинку.
(Когда в первый раз я увидела телевизор - еще дошкольницей - он был выключен, и я не понимала: сказали, что в этом экране можно увидеть Москву и Минск, а я вижу лишь свою веснушчатую морду...)
Я знала о стране, в которой нет богатых и бедных. Тем не менее в разговорах слышала, что кто-то беден, кто-то богат, у кого-то даже есть трехкомнатная квартира в Жодино и машина.
Был, безусловно, богат председатель колхоза по фамилии Кашуй. К нему всегда ездили начальники, а перед их приездом в колхозе "выписывалось" много всего - и мясо, и сыр, и мед. А женщины-колхозницы получали наряд и обслуживали начальство - готовили, подавали блюда, потом прибирались.
Мы наверняка не были бедны - я все же не носила жуткое драповое пальто от школы, а добытую где-то китайскую шубку. Во всем этом была какая-то нестыковка.
Я думала: как же плохо живут дети в странах капитализма, если им никто не выдает даже страшных "польт"! Им никто не пришлет из Москвы посылку с апельсинами (как прислали нам родственники, когда я болела).
Годам к одиннадцати-двенадцати я все же что-то стала знать о жизни - поездки в пионерлагерь, на районные и областные олимпиады. И стремление сформировалось четкое: жить там, где зимой не нужно разбивать лед в ведре с водой для того, чтобы умыться. Где не нужно ездить раз в неделю в баню (в деревне баню закрыли, открыли в начале 90-х, а сейчас ликвидировали опять), а можно принимать душ. Где тепло и нет дымящих печей. Где можно пойти в магазин и купить себе такое платье, как на картинке. Не дожидаясь, когда наступит коммунизм.
Годам к четырнадцати эти шкурные желания сменились другими мечтами. Теперь мне уже нужен был смысл и дело.
И мне было совершенно непонятен вечный мамин страх перед жизнью. Потерять работу? Как это? Ведь у нас нет безработицы... Я уж точно не буду работать в такой дурацкой школе... И жить в таком дурацком доме...
А еще эта осенняя повинность - бураки. Вы знаете, что такое теребить бураки?
Это сахарная свекла. Во второй четверти всех школьников с учителямми выгоняли на поля. Выкопанные машиной свеклины нужно было вручную очищать от ботвы и складывать в бурты. Слякоть, холод. Тогда не было всяких хозяйственных перчаток и мы этим занимались голыми руками. Или у каких-нибудь совсем старых варежек отрезали пальцы. Бр-р...Вместо уроков мы этим занимались от недели до трех.
Еще летом нужно было отрабатывать "практику" на прополке. Считалось, что мы зарабатываем какие-то деньги. На самом деле эти деньки переводили то в Досааф, то в Фонд мира, то еще куда.
Бураки были и летним кошмаром. Родители не были колхозниками, но у них был участок, бульба, куры - нужно было "выписывать" корм, удобрения, просить коня для боронования. А поля бураков распределялись между всеми жителями, у нас было поменьше, чем у колхозников - тем-то доставалось. Они, правда, и деньги какие-то за это получали, в 70-е годы даже и неплохие. И вот летняя картинка. Все население на бураках. К кому-то из города приехала родня, даже уже кое-кто и на машинах - и в купальниках марш на прополку.
Нескончаемые ряды, тяпкой просто так не помашешь, надо еще и прореживать эти растения. Все вручную.
И даже не это мне претило - даже доставлял удовольствие физический труд на земле. И усталость могла бы быть приятной, если бы не сознание какого-то рабства. Того, что принудительно выгоняют...
Когда я значительно позже как-то приехала в отпуск, я оттянулась чуть-чуть на этом колхозе. Родители были уже на пенсии, с колхоза "бесплатно" ничего не имели, но по-прежнему в каждом паршивом бригадире видели начальство. Отрезали кусок участка просто так - ничего не поделаешь... Подавил гусей своей машиной главный агроном - так он шишка...
Мать только-только оклемалась после очередного приступа стенокардии, дома, как всегда, лежит, таблетку сосет, и вдруг без стука входит такой дядя молодой (мне было лет 25, ну, а ему под 30, наверно): "Так. В ночь - дежурить на зерносклад. Из вашего дома еще не дежурили".
Меня он сначала не заметил (стояла в соседней комнате, дверь была полуоткрыта), перстом указующим тыкает в маменьку. Я вышла и на своем демонстративном "рюсском" наехала на него: как он смеет приказывать пожилым людям, которые даже не его подчиненные? И неужели есть такая директива партийного руководства? А тогда уже и Брежнев умер, и все было непонятно... Он забормотал слова извинения и смылся. А мать была страшно перепугана: "Да я бы пошла, он такой нахальный, потом отомстит" - "Не отомстит," - буркнула я. И действительно, ничего не случилось...
Написала: aneta-spb
Адрес: http://www.zernovozov.ru/2006/07/06/1/